Подошли под седловину перевала и попробовали подняться на хребет по правому склону. Нагнало тучку, пошел снежный заряд. Сразу же видимость упала до 15 метров. Склон оказался довольно крутым и каменистым. Попытка подняться по нему даже пешком без лыж, не увенчалась успехом. Володя Фролов, как один из самых опытных, забрался наверх и натянул перила. Но и с перилами народ, добравшись до середины склона (метров 20), скатывался вниз. Потеряли полчаса. Быстро темнело. Снег валил крупными хлопьями. Видимость упала до 5 метров. А нужно было ещё спуститься с хребта. Вдруг к нам подошел Федя Егоров
— Витя, можно я пойду?
— Ну, иди! — сказал немного удивлённый Витя. Федина фигура с лыжами, подсунутыми под клапан рюкзака, похожая, за пеленой снега, на крест, стала удаляться в белой мгле, пока не превратилась в тёмное пятно на склоне. И это пятно неуклонно двигалось вверх! Воронин:
— Все за Федей!!
Федя каким-то одному ему присущим чутьём нашёл более пологий, проходимый кулуар, по которому мы все быстро и поднялись на хребет.
Начали почти в полной темноте движение по хребту вниз сквозь пелену снега. Я видел только тёмное пятно — рюкзак впереди бегущего. Если пятно резко пропадало, то нужно было согнуть ноги в коленях, потому что через секунду ты провалишься в какую-то яму. Как и куда вёл в этой темноте Воронин и как он ориентировался, одному Богу было известно. Но факт остаётся фактом, он нас вывел точно на спуск с хребта. В этот момент ветер всё-таки прогнал снежный заряд, и мы увидели, что мы идем вдоль края хребта, а внизу под холодным светом луны серебрится долина реки и хребты.
Начался спуск вниз, к лесу, к дровам, к теплу. У меня всё время слетало крепление — обмёрзли бахилы. Спасибо Мише Серякову, он один из группы остался со мной, посветил фонарём и помог справиться с крепление. Лагерь поставили в один момент.
На следующий день у нас была дневка и радиальный выход на Северный и Южные Рисчоры. Как приятно бежать налегке, без рюкзака по плотному снегу. Совсем другое мироощущение. Перевалы Северной и Южной Рисчоры оказались двумя небольшими, но очень живописными ущельями с двух сторон горы. Мы с дружным улюлюканьем катились, как горох вниз по длинному, пологому склону к лагерю.
На следующий день мы прошли несколько небольших перевалов (Северный Портомчор, Северный Лявочор, перевал Обманный) и вышли в долину реки Кальйок.
На простом, пологом спуске с перевала Обманный вдруг все идущие передо мной рухнули, как подкошенные. Я даже не успел понять в чем дело, как меня, словно из катапульты выбросило с лыжни в кусты метров на пять. Уже лёжа в кустах, до меня дошло, что происходит. Я выполз из-под рюкзака, встал на лыжи, вытащил из-под свитера тёплую кинокамеру и начал снимать, как спускаются остальные, ещё оставшиеся на ногах. Я не ошибся. Удалось снять красивое падение Зинули. Все наши падения имели очень простое объяснение. Это была тундра, поросшая кустарником. Кустарник снегом прижало к земле и из-под снега торчали только отдельные, выгнутые дугой ветки. И когда лыжи на полном ходу попадают под такую «дужку» — испытываешь незабываемое ощущение свободного полёта. Всё обошлось — лыжи, руки, ноги у всех были целы...
Вообще, спуск с горы на лыжах с тяжёлым рюкзаком за плечами отличается от спуска без рюкзака так же, как отличается управление самосвалом от управления велосипедом. При резком повороте рюкзак, просто продолжая по инерции своё поступательное движение, бросает вас в сторону. Падать грамотно — это тоже целая наука. Главное при падении правильно сгруппироваться и падая на бок немного согнуться в пояснице. При этом рюкзак по инерции уходит вперёд, и вы тормозите не животом и рожей о снег, а рюкзаком. Но уже после пятого падения ты начинаешь ощущать свой рюкзак, как неотъемлемую часть себя. К середине похода народ уже практически не падал.
… К концу ходового дня, я вдруг почувствовал, что начинают мёрзнуть ноги прямо набегу!! Это, не смотря на бахилы, на самодельные войлочные суперстельки, сделанные в виде тапочка. Потом я заметил, что, что-то необычное происходит с моим зрением. Всё впереди меня было в какой-то дымке, а всё справа и слева, если скосить глаза, всё было видно четко.
После пяти минут проведения экспериментов на бегу до меня вдруг дошло, что это был ледяной туман, который я сам и создавал перед собой своим дыханием. Если рот прикрывать рукавицей, всё было видно четко. Если дыхнуть в сторону — пар изо рта так и оставался на месте маленьким облаком. Ветра не было совершенно, и температура резко упала. Это почувствовали все. Если на предыдущих стоянках мы уже наловчились ставить лагерь за час тридцать-за час двадцать, то в тот вечер мы поставили лагерь за сорок пять минут! Не снимая рюкзаков, мы встали плечом к плечу и стали утаптывать лыжами площадку под палатку. Нужно было срочно валить сушину и пилить дрова. Пилу нёс всегда спокойный и немногословный очкарик Володя Масжухин. Двуручная пила закладывалась под верхний клапан рюкзака и сгибалась подковой вдоль боковых стенок рюкзака. Чтобы она не разогнулась, ручки связывались верёвкой. Я подскочил к Сергею как раз в тот момент, когда он привычно отстегнул верхний клапан и снял с рюкзака пилу. Потом он снял верёвку, стягивающую ручки, и… пила не разогнулась. Она так и оставалась в форме подковы и разгибаться не собиралась. Господи! неужели так сталь замёрзла?! Мы обалдело уставились на пилу, ничего не понимая. Остаться без пилы при такой температуре — ничего хорошего не сулило. Подошёл Володя Фролов
— Вовка, пила замёрзла! Не разгибается!
— Сталь замерзает при -273C. Сейчас мне кажется всё-таки теплее. А вы шланг не пробовали снять?
Чёрт возьми, конечно, замерз резиновый шланг, который был разрезан вдоль и надет на зубья пилы, чтобы никого не поранить. Мы с трудом стянули замерзший и превратившийся в «деревянный» резиновый шланг с пилы. Во время операции я еле увернулся, чуть не получив рукояткой в лоб. За возможность попилить дрова и согреться, народ только что не дрался.
Поставили лагерь и плюхнулись спать. Температуру «за бортом» к сожалению, уточнить не могли, так как термометр лопнул. Это уже потом у соседних групп мы выяснили, что было минус сорок два градуса.
Ночью Володя Фролов растолкал меня:
— Лёня вставай, твоя вахта у печки.
Я сел у печки на своё сорока-пятиминутное дежурство. Печка и вся труба низко гудели, как самолёт при прогреве двигателя перед взлетом и были даже не красного, а белого цвета. Дрова она глотала, как крокодил кроликов.
Я улёгся в ногах у народа поудобнее и стал кормить этого зверя. Очень хотелось пить. Возле входного полога я нашёл большой полиэтиленовый пакет, в котором лежали лимонные дольки, засыпанные сахаром. Дольки были коллективные и выдавались по счету, поэтому их трогать было нельзя. А вот сок лимонный с сахаром на дне мешка, превратившийся в сироп, был неучтёнкой. Но как его добыть со дна мешка и не измазаться!? Решение пришло быстро. Я макал палец в сироп, а потом облизывал его. Кайф, незабываемый.
Серяков с Ворониным устроили соревнования по храпу. Мишка из левого угла посылал мощный рык и через секунду в правом углу отзывался Витя, не менее грозным продолжительным рёвом. И так у них это слаженно получалось, просто заслушаться.
Печка лучила нещадно. Тот мой бок, что был ближе к печке, начинал дымиться уже через пять минут. А тот бок, что ближе к входу через пять минут начал замерзать и покрываться инеем. Я выскочил на улицу «до ветра». Красотища!!! Через всё небо, усыпанное звёздами, извивался белый жгут северного сияния. Труба от печки была красной даже на улице. Дым столбом уходил вертикально вверх в небеса. Но мороз был такой, что даже было слышно, как потрескивают деревья. Я влетаю обратно в палатку и начинаю тормошить Димку Толмачёва.
— Вставай, вставай, твоя смена!
Утром начали быстро собираться, однако неожиданно Витя дал отбой.
— Всё ребятки, сегодня идти нельзя — обморозимся, дневка!
Народ воспринял команду спокойно, хотя, как потом выяснилось, не все. Дежурные приготовили вкусный завтрак. Мы тем временем заготавливали дрова на весь день.
Ёлки в долине Кальйока, где стоял наш лагерь, да и большинство елей в Хибинах, напоминают витые морковки. Видимо из-за постоянно меняющихся ветров, волокна у елей идут не вдоль, а по спирали. Поэтому сушины, стоящие без коры, напоминают скорее штопор. Сухих было много, но при высоте 5-6 метров в комле (снизу) они были сантиметров шестьдесят. Сделаешь несколько пилов, опа, а она уже закончилась. Идёшь валить следующую. Напилили и накололи целый штабель. Тем, не менее, за день пришлось ещё дважды выскакивать из палатки и снова валить лес.
Остальное время мы сидели в палатке. Зинуля, наша медсестра, крепкая, чернобровая хохотушка, устроила нам очередную «помывку». Зинуля тащила в рюкзаке несколько литров огуречной туалетной воды — слабо концентрированного одеколона. На стоянках она выдавала нам по большому ватному тампону, пропитанному одеколоном, для протирки рож и других частей тела. После такой протирки всё тело просто пело.
Попробовали петь без гитары, как-то не очень пошло. Димкину гитару, которую мы взяли с собой и интенсивно эксплуатировали в поезде, мы в Имандре отнесли на почту и отправили в Оленегорск — конечную точку нашего маршрута. Я, как всегда, что-то по своему обыкновению «травил».
И вдруг вскакивает Катя Комендантова и начинает истошно кричать. Суть её криков сводился к тому, что мы здоровые кабаны, испугались какого-то мороза. А тут всего один бросок через перевал, и мы дома, в тепле и так далее.
Все просто опешили, не ожидая такого фонтана эмоций. «Заткнул фонтан» её муж — Сашка Комендантов, который лежал в тот момент к ней спиной. Сашка медленно приподнялся на локте и быстро нанес ей три звонких пощечины. Затем, медленно опустился в свой спальник, повернувшись к Кате спиной.
На несколько секунд в палатке воцарила гробовая тишина, что было слышно только ревущую печку. Катюха молча, закрыв лицо руками, уткнулась лицом в спальник.
Я прервал затянувшуюся неловкую паузу
— Да, так вот, подходим мы ближе...
Катюхе, видимо, тяжело давался поход, хотя виду она не подавала. После похода она планировала съездить на родину в глубинку навестить родителей. Поход затягивался, студенческие каникулы заканчивались, вот она и «сорвалась».
К утру потеплело (стало -25 С). Хорошо отдохнувшие, мы быстро собрались и погнали по тундре к Ловозеру. Лыжи бежали прекрасно, появилось солнышко. Мы перешли по льду Ловозеро.
Дальше наш путь шел к последнему перевалу на нашем маршруте —перевалу Геологов. Перевал Геологов представляет из себя неширокую перемычку-седловину шириной 150-200 метров между вершинами горы Аллуайв и горы Кедык Вырпахк. Стенки седловины обрываются вертикально метров на сто вниз, поэтому проходить его можно только при хорошей видимости. Нам как раз выдавался такой день. Витя достал из кармана штормовки свою знаменитую карту-синьку, скомканную до размеров теннисного мяча. При извлечении на свет божий карта «автоматически» разворачивалась, как солнечная батарея станции «Союз». Весь секрет был в толстом полиэтилене, в который была запаяна карта. На морозе полиэтилен вставал колом и даже после того, как его скомкивали, легко принимал первоначальное плоское состояние.
Сверившись с картой, Витя махнул рукой, указав направление движения, и мы ринулись на наш «последний и решительный». На перевале был хороший ветер. Мы сфотографировались всей командой на фоне перевала и двинулись вниз. Внизу, на дне ущелья, виднелась какая-то «коробочка» с палочкой. Оказалось, что это обогатительный Мончегорский комбинат.
Спуск оказался весёлым. То и дело мы обо что-то под снегом спотыкались и летели кубарем. Не глубоко под снегом выступали камни. Наехав лыжиной на такой припорошенный «подарок», сразу же превращаешься в снежный ком. Чтобы поменьше падать, многие стали спускаться, тормозя палками. Обе палки берутся вместе в руки, и на уровне бедра тормозишь их пиками и кольцами о склон. При этом за человеком поднимается целый снежный фонтан.
Шлёпнувшись, в очередной раз, я встал и начал поправлять крепление лыж, когда я увидел, что сверху на меня по склону несётся снежное облако. Вдруг из облака, с жутким криком «Ра-зой-диии-сь!!!» вылетел Сашка Комендантов. Он безуспешно пытался затормозить «плугом», при этом ноги его были практически в шпагате. Он на дикой скорости, как вихрь, пронесся мимо меня и скрылся вниз по склону. Это потом выяснилось, что тормозя палками, он цепанулся за камень кольцами и их просто сорвало с палок. От рывка его бросило вперёд, как из пращи. После этого, ему уже оставалось тормозить только «плугом».
По склону с перевала мы спустились прямо во двор завода. Возле цеха под парами стоял какой-то Львовский автобус, а у стенки стояли, чьи-то рюкзаки и лыжи. Один из них, цветастенький мне показался до боли знакомым.
На лобовом стекле автобуса было написано "Оленегорск". Витя нахально постучался в закрытый, пустой автобус. Водитель, как ни в чём не бывало, открыл нам дверь.
Мы скинули лыжи и прямо с рюкзаками, все в снегу зашли в автобус. Уложили в проходе лыжи, рюкзаки и плюхнулись на сидения. Мы с Димкой заняли самые «рулевые теплые места» — сзади на моторе. Снег на штормовках и лёд у меня на спине стали таять, мы пригрелись.
— Димка, давай пожрем! — предложил я. Мы порылись в напузных карманах «кенгуру». Я нашёл два куска мяса, а Димка два сухаря и сахар. Мы стали потихонечку, осторожно, чтобы не сломать зубы, грызть мясо. В этот момент в автобус с задней двери зашло двое несколько удивленных парней. Они явно не ожидали нас увидеть.
— Ре-бят-та, ви откуд-да????
Я попытался быстро проглотить кусок мяса, который тщетно пытался разжевать, как тут сзади идущий длинный в цветной шапочке ему ответил за нас.
— Не вид-дишь, чтоо-ли, сидят и жрут! На-вер-ное Пит-тер-рски-е!!!
Они прошли мимо нас и сели в передней части автобуса.
— Я не понял, при чём тут жрут? — спросил меня, прожевав, Димон.
— Димочка! Ты что их не узнал? Это же эстонцы. Мы их уже четвёртый раз встречаем. Во-первых, они ни разу не видели, как мы двигаемся. Во-вторых, всё время при встрече с ними мы что-то жрём. А в-третьих, мы почему-то всё время оказываемся перед ними.
И мы дружно заржали.
По дороге выяснилось, что рижане уже несколько часов ждали автобус на Оленегорск. Замёрзли. Решили сходить поесть в заводскую столовую. Оставили рюкзаки, пошли. Приходят, а на их тепленьких местах уже сидят питерские и нагло что-то жрут.
Как только автобус тронулся мы, как по команде, заснули. За неделю мы впервые попали в настоящее тепло.
Приехали в Оленегорск поздно вечером. Почта была уже закрыта и гитару, отправленную сюда из начальной точки нашего маршрута, мы не смогли получить.
Поезд помню смутно. Спали напропалую.
На следующий день по приезду пошли всей командой в баню возле Финляндского вокзала. У нас собой было N-ное количество бутылок пива, рыба, гитара и кинокамера. Как мылись — не запомнилось, но пели хорошо, по Воронински, а значит — громко. Как любит говорить Виктор Павлович:
— Хорошо спетая песня — это, громко спетая песня!
Так что пели мы, видимо, хорошо, потому что вскоре прибежал банщик и попытался нас урезонить. Мы, естественно, послали его...в баню. Банщик привел администратора.
Администратор завел свою заунывную «песню» об общественном месте, о покое моющихся, о милиции. Неожиданно, над высокими деревянными спинками скамеек раздевалки появилось сразу же несколько завернутых в простыни фигур. Это другие посетители бани, встав ногами на сидения и сильно жестикулируя, стали защищать наш импровизированный концерт. Баня моментально стала напоминать Римский Форум.
Получив неожиданно такой дружный отпор, администратор негигиенично плюнул на пол и удалился. Ко всему прочему, я ещё пытался это снимать на кинокамеру. К сожалению, из-за малой освещённости и пара этот фрагмент не получился. А может кинокамера так привыкла к морозу, что, не поверив в свое счастье, отказалась снимать. Всё равно — помывка удалась!
Там же, мы помянули нашу походную гитару. Хотя мы написали заявление с просьбой переслать гитару нам обратно в Питер, надежды на её возвращение практически не было. Какова же была наша радость, когда спустя почти три месяца гитару нам вернули. Жаль, что мы не сохранили тряпочный чехол от гитары. На нём не было свободного места от наклеенных квитанций и сургучовых печатей. По чехлу можно было бы изучать географию Кольского полуострова. По этому радостному поводу пришлось организовать «день рождения гитары». Хорошо посидели у меня дома.
Тогда же мы помянули Володю Синозерского, инструктора КСС (контрольно спасательной службы), который выпускал нас на маршрут. Он одновременно с нами был в походе на Памире, где и погиб под лавиной.
Так закончился наш зимний поход в Хибины. За двенадцать дней мы прошли 217 километров и взяли 12 перевалов.
Это был самый обычный маршрут, который каждый год проходят десятки туристических групп. Кто проходит более успешно, кто менее.